Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

92

задетый  светом,  шпиль Петропавловской крепости, вспыхивала вода холодно и свинцово.  Раздавались шаги патрулей на мостовой, у ворот стояли дежурные с карманными фонариками - за один день изменилось все.

    Он взбежал по лестнице. Никого  не  было  дома  -  мать,  должно  быть, задержалась в поликлинике, Иринка отдыхала в лагере под Царским Селом.

    Когда он вошел в темную квартиру, пустую, с  незадернутыми  занавесками на окнах, и зажег свет, когда прошелся по комнатам несколько раз,  книжный шкаф в кабинете отца скрипнул, как прежде, когда он  открывал  дверцу.  Но все - книги в шкафу, учебники, конспекты на письменном столе, - все  сразу показалось прошлым...

    Тогда, не в силах больше оставаться в комнатах, он  вышел  во  двор  и, ожидая мать, сидел на скамейке возле парадного, думал: что  сейчас  скажет ей? А небо все полосовали лучи прожекторов,  и  негромко  переговаривались дежурные возле чугунных ворот.  Война!..  Везде  на  улицах  стало  глухо, черно, неприютно: город  на  военном  положении.  Где-то  в  стороне  Невы стучала  пробная  пулеметная  очередь,  трассирующие  пули  плыли  в  небе наискось, пересекая световой столб прожектора.

    Потом послышались от ворот знакомые шаги, и он вскочил, окликнул:

    - Мама!

    - Почему ты здесь? - спросила она.

    И он подошел к ней, попросил:

    - Мама, давай сядем здесь...  Мама,  я  должен  тебе  сказать...  Мама, посидим.

    - Алеша, что ты хочешь сказать? - спросила она, и он увидел  ее  глаза, которые потом долго не мог забыть.

    Оба сели на крыльце. И, может быть, оттого, что мать, будто все  поняв, молчала, или оттого, что сидела рядом и Алексей ощущал ее теплое плечо, он искал необыкновенных, успокаивающих слов, но этих нужных  сейчас  слов  не было. И с осторожностью он взял ее руку, грубую, потрескавшуюся от кухни и керосинки, прошептал:

    - Мама... Я, конечно, понимаю. Мама, я должен сказать тебе прямо...

    И внезапно услышал странно спокойный ее голос:

    - Что ж... пойдем... Я соберу тебя...

    Он ничего не ответил, задохнувшись от нежности, от жалости, от любви  к ней, а сквозь пробные пулеметные очереди, сквозь  тревожное  гудение  крыш доносились во двор тоскливые и далекие паровозные гудки.

    Потом он видел ее на вокзале.

    Два дня не было машины из лагерей, и два дня Алексей не выходил  никуда из батареи. В корпусе, опустевшем и мрачном, непривычная тишина  стояла  в безлюдных батареях, только иногда,  звеня  шпорами,  проходил  по  казарме дежурный офицер. Опустело и на училищном дворе: пушек, приборов и машин не было. Все в лагерях. Как заброшенный пруд, плац  усыпался  сбитыми  ветром тополиными листьями.

    Алексей лежал  на  койке  один  во  взводе,  равнодушный  ко  всему.  С открытыми глазами он лежал на спине, и казалось, что ему дремлется. У него не было никаких желаний. Солнце не было прекрасным и теплым - оно потухло. И стрижи не кричали под окном - какой в этом  смысл?  Ни  в  чем  не  было смысла. Никогда, никогда мама не отопрет  ему  дверь,  услышав  его  шаги, никто не скажет ему "сын", и он не скажет уже до конца своей жизни "мама". А мама то улыбалась, то хмурила брови, то приходила из кухни в переднике и просила  пропустить  мясо  в  мясорубке

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту