Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

74

три тарелки каши упер и полбуханки шорстнул, во-о аппетит!

    Маленький,  тщедушный  Таткин    обладал    на    удивление    неповторимым аппетитом, мог есть сколько угодно и когда угодно, порой грыз  припасенные сухарики даже ночью на посту, похрустывая  в  темноте  голодной  мышью,  и сейчас, застигнутый вниманием, не перестал жевать, острое его лисье личико было углубленным, серьезным.

    - Соображаю я, товарищ сержант. - Он повел рыжими бровками на Меженина. - Об деньгах этих. Может, после завтрака и  на  разведку  какого  магазина идти?

    - А ты, сообразительная голова,  немецкий  язык  знаешь?  Как  говорить будешь - руками или глазами? - спросил Зыкин.

    - Такое и без слов завсегда понятно. Деньги, они что... сами говорят.

    - Таткин,  люблю  я  тебя  за  расчетливость  ума,  а  ты  лучше  скажи откровенно - куролесил небось? - не  унимался  Меженин.  -  Гастролер  ты, видать, и красивый мужчина был! И ростом вышел, и косая сажень в плечах, и на гармони вальсы наяривал! По всему вижу - ходок ты был неисправимый!

    - В ум не приходило, - скромно  опустил  выгоревшие  бровки  некрасивый Таткин, и в этой его ангельской  кротости  было  и  нежелание  и  согласие участвовать в собственном розыгрыше, который время  от  времени  падал  на него и повторялся во взводе для общего увеселения.

    - Врешь, Таткин, большого туману напускаешь! Рассказывай - послушаем, а потом я про Житомир кое-что веселое расскажу, хоть лейтенант чуть под  суд меня не отдал! Да, прошлое дело, анекдот  получился.  Рассказать,  товарищ лейтенант, для смеху? Зуб на меня не будете иметь?

    То, что Меженин не очень кстати вспомнил о Житомире,  о  том  давнем  и неприятном, что случилось там и что Никитин не хотел  вспоминать,  -  было словно бы  направлено  против  него,  против  его  стыдливой  неопытности, распознанной тогда Межениным.

    - А при чем Житомир, сержант? Все было глупо!  -  сказал  он  резко  и, сказав, почувствовал, как запылало  лицо  под  взглядом  Меженина,  густые женские ресницы его подрагивали в безвинном любопытстве.

    - Не так, что ли, сказал, лейтенант? Я плохого не помню, а речь о бабах шла, - проговорил он. - А бабы на войне - тоже подарок или трофеи,  так  я считаю, ежели не вру...

    - А я как раз о трофеях, - перебил  Никитин,  сердясь  на  звук  своего голоса, на то, что придал какое-то значение словам Меженина о Житомире.  - Именно насчет трофейных денег, - проговорил он совсем не то, что надо было сказать. - Зыкин прав: зачем они? Пришли в Германию, чтобы превратиться  в торговцев? Часы - это другое. Раздайте их всем, Меженин, у кого нет.  Хоть на посту будут точное время знать. А деньги... Никаких магазинов и никакой торговли. Ну-ка, Таткин, пересчитайте рейхсмарки. ("Зачем я сказал,  чтобы пересчитали рейхсмарки?") И лучше так: или сожгите их, Меженин, или сдайте в штаб полка, чтобы никаких глупых соблазнов не было. Не хочу, чтобы взвод оказался в дурацком положении купцов!

    Он знал, что этим приказом мог разжечь в Меженине  злость,  задеть  его самолюбие и одновременно мог возбудить недовольство солдат к тому, что он, командир взвода, решил  сделать,  как  бы  отнимая  у  них  легкомысленную надежду на сладкую  жизнь.  Но  невольно

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту