Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

71

гимнастерки, становилось жарко.  И  в  этом нескончаемом завтраке, неумолкающих разговорах, в сигаретном и  махорочном дыму, вкусе чужого пива, в шумной тесноте  столовой,  весенней  жаре  было какое-то ненасытное, жадное и нетерпеливое  пиршество  людей,  только  что удачливо пролезших через игольное ушко, все помнивших и все  забывших  для того, чтобы жить теперь.

    Никитин  отхлебывал  пиво,  смотрел  на  солдат,  знакомых    и    чем-то незнакомых ему по новым  жестам,  улыбкам,  тону  голоса,  -  и  за  сутки ощутимая перемена этой  окончательно  счастливой  судьбы  теплым  наплывом блаженства охватывала его. И сержант Меженин, весь прочный, с расстегнутым воротом гимнастерки, потный,  без  конца  выкрикивающий  тосты  за  "капут войне,  за  баб,  за  немчишек,  которым  всем  передохнуть",  и    наивный круглоглазый Ушатиков со своим удивленным всплеском рук, готовый  залиться звонким, серебристым  бубенчиком,  охотно  засмеяться  любому  посоленному слову, и хитренький Таткин,  украдкой  составляющий  выпитые  бутылки  под стол,  подальше  от  глаз  начальства,  и  степенный,  серьезный  командир четвертого орудия Зыкин, глубокомысленно покуривающий гигантской  величины махорочные самокрутки, - эти разные и близкие ему  люди  почему-то  сейчас успокаивали его, вливали в душу растроганное и доброе согласие со всем  их настоящим и прошлым, и невозможно  было  представить  их  другими  людьми, усталыми, злыми, закопченными, которыми он командовал,  ежедневно  отвечая за жизнь каждого и на которых недавно раздражался при виде той глупости  с часиками и деньгами. И, сожалея уже, Никитин  подумал:  "Почему  я  должен мешать им? Пусть делают что хотят..."

    Потом он подумал,  что  право  на  раздражение  давало  ему  офицерское звание, хотя, может быть, у него не было права  советовать  им,  принимать решения в житейских вопросах, потому что одно знал лучше их - то, что было огневыми позициями, орудиями, вычислением прицела и стрельбой,  одно  это, главное, связанное  с  жизнью  каждого  из  взвода,  держало  и  укрепляло уважение к нему, как если бы  он  был  опытнее  всех  в  понимании  самого важного на войне, независимо от возраста.

    Он командовал людьми,  но  не  умел,  как  это  умели  многие  солдаты, развести костер на ветреном морозе, не мог сварить по  неписаным  правилам суп на костре, ловко растопить в хате печку, переночевать с женщиной  или, накрывшись плащ-палаткой,  "проверить"  улей  на  пасеке  пустой  деревни, выкачав необъяснимым способом полное ведро меда, не  мог  перед  стрельбой согреть спину, кругообразно потираясь о щит  орудия,  что  часто  делал  в обороне зимой пожилой Зыкин. Однако он научился необходимой  грубоватости, командному голосу, офицерскому самолюбию и тем крепким  и  спасительным  в бою словечкам, которые уравнивали его со всеми. Когда говорили о женщинах, он делал снисходительно-знающий вид, ибо если бы  Меженин,  в  особенности после Житомира, понял, что  Никитин  единый  раз  на  войне  по-настоящему обнимал и целовал женщину, он, вероятно, стал  бы  открыто  презирать  его интеллигентскую несуразность.

    Разговоры за столом не умолкали, дым сгущался, волнисто покачивался над красными лицами, перемешивались

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту