Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

16

голову и посмотрел вокруг, потом на  Луца, который, казалось, сосредоточенно прислушивался к  стуку  шагов,  легонько толкнул его плечом: "Начинай, самое время!" Луц помедлил и слегка дрожащим голосом запел:

    Вставай, страна огромная,

    Вставай на смертный бой

    С фашистской силой темною,

    С проклятою ордой!

    Они запевали в  два  голоса;  глуховатый  голос  Луца  вдруг  снизился, стихая, и тотчас страстно подхватил его высокий и звенящий голос Гребнина, снова вступил Луц, но  голос  Гребнина,  удивительной  силы,  выделялся  и звенел над батареей.

    И будто порыв грозовой бури подхватил голоса запевал:

    Пусть ярость благородная

    Вскипает, как волна-а.

    Идет война народная,

    Священная война...

    Алексей хмурился, глядел на город. Песня  гремела.  Неясное,  холодное, розоватое зарево - отблеск домен - светлело вдали над шоссе, и Алексей  на какое-то мгновение вспомнил Ленинград, дождливый день, эшелон,  мокрый  от дождя, себя в сером новом костюме, сестру Ирину, мать... Тогда под гулкими сводами вокзала звучала из репродуктора эта грозная песня. А она  смотрела на него долгим, странным взглядом, будто видела впервые,  и  он  убеждающе говорил ей: "Мама, я скоро вернусь". А  когда  все,  возбужденные,  что-то весело крича провожающим, стали влезать в вагоны, мать взяла его за  плечи и, как не делала никогда, надолго прижалась щекой к его лицу и,  сдерживая рыдания, выговорила; "Боже мой! Мальчики, мальчики ведь!.."

    "Мама, я скоро вернусь!" - повторил он и побежал к вагону, когда  поезд уже тронулся. Ему тогда казалось, что все это лишь на  несколько  месяцев, что он скоро вернется. Но пролетели годы. И,  только  получая  письма,  он вспоминал, что тогда, на вокзале, он  заметил,  что  у  мамы,  постаревшей после гибели отца, около губ горькие морщинки и шея  напряженная,  тонкая, как у Ирины. "Милая, родная моя, как я виноват перед тобой! Я знаю, как ты думала обо мне все это время! Разве я не помнил тебя? Прости за  короткие, редкие мои письма. Я все расскажу, когда мы увидимся! Я все расскажу..."

    Алексей уже не слышал песни и голосов запевал. Приступ тоски  по  дому, нежности  к  матери  и  чего-то  еще,  полузабытого,  дорогого  для  него, захлестнул его, мешал дышать и петь.

    Песня прекратилась, и слышалась тяжелая, слитная и равномерная  поступь взводов.

    Обычно после отбоя, когда училище погружалось  в  тишину,  а  к  черным стеклам мягко прислонялась тьма, во взводе начинались  разговоры;  они  не замолкали далеко за полночь.

    В этот вьюжный вечер перед гауптвахтой Алексей Дмитриев лежал на  своей койке, слушая вой ветра в тополях и далекие, слабые гудки паровозов сквозь метель.

    А в полутьме кубрика,  в  разных  концах  по-шмелиному  жужжали  голоса батарейных рассказчиков;  там  хохотали  приглушенно,  шепотом,  чтобы  не услышал дежурный офицер; кто-то грустно мурлыкал в углу:

    Позарастали стежки-дорожки,

    Где проходили милого ножки...

    На соседней койке вдруг заворочался Толя Дроздов, потом властно  сказал кому-то:

    - Прекрати стежки-дорожки!

    В углу мурлыканье прекратилось. Дроздов - негромко:

    - Спишь, Алеша?

    - Нет.

    - Я тоже. - Он приподнялся  на  локте;  ворот  нижней  рубахи

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту