Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

142

"выговор" и "исключить"; и "выговор" возникал в его сознании как нечто ватное, извилистое, серое; "исключить" - режуще-острое, со смертельным жалом на конце.  И  он  только  думал  сейчас  о  том,  что непоправимо проиграл время, что был нерешителен когда-то и теперь не  мог, не умел ничего доказать.  И  как-то  все  эти  секунды,  с  неослабевающим напряжением ожидая еще чего-то, что должно произойти,  -  он  почувствовал вдруг тишину, надавившую на уши, - сквозь дым в комнате  прояснилось  лицо Свиридова на  фоне  белой  стены,  сбоку  от  портрета  Сталина,  и  голос Свиридова прозвучал, чудилось, над головой:

    - Ну как, Вохминцев, не осознали свои ошибки? Будете говорить?

    "И он воспитывает меня? И он  считает,  что  воспитывает?  -  почему-то удивленно подумал Сергей, и в сознании мелькнуло одновременно: -  Сказать? Выступить? Признать? Значит, отказаться от всего? От всего?" И,  переборов молчание, ответил:

    - Нет.

    И, ответив это, зачем-то взглянул на стучащие в серой  пелене  часы  и, когда вынул сигарету из смятой в  кармане  пачки,  сигарету,  на  вкус  не ощутимую им сейчас, и зажег быстро спичку, подумал еще: "3 часа 21 минута. Все!"

    В 3 часа  22  минуты  началось  голосование.  Пятеро  проголосовали  за исключение, двое за выговор - Морозов и атлетический паренек  в  футболке; Косов и  кто-то  молчаливый,  тихий,  на  кого  он  не  обратил  внимания, воздержались.

    - Исключить из членов... из членов Вэ-Ка-Пе-бэ... - донесся  до  Сергея речитативом плывущий голос Свиридова, диктующий в протокол.

    Было душно.

    "Этого никогда не будет, чтобы ты грузила уголь, никогда не будет..."

    Все кончилось. Ему казалось, кабинет давно опустел, по  он  еще  слышал стук отодвигаемых стульев, негромкие  голоса  выходивших  людей  и,  когда увидел медленной развалкой подошедшего Косова, сказал шепотом:

    - Потом, Гриша, потом.

    А рядом - шорох надеваемых пиджаков,  сдержанный  говор,  шаги,  кто-то рвал листки с записями, но его не интересовало, что  делают,  говорят  эти люди, и он не смотрел на них, он не мог  смотреть  на  них.  Ему  хотелось одного - чтобы они как  можно  быстрее,  немедля,  ушли  отсюда,  из  этой комнаты, где было партбюро: ему необходимо, ему  нужно  было  сказать  все этому  добряку  директору  Луковскому.  В  те  длительные  секунды,  когда происходило голосование, неожиданно  появилась  мысль,  что  нужно  что-то делать. И он понял, что теперь следовало делать, - ему нельзя было  больше оставаться в институте. Уйти из института... здесь уже не  было  для  него места. Уйти, не раздумывая, потому что позже его все равно попросил бы  об этом Луковский.

    Он курил, и ждал, и еще находил в  себе  волю,  чтобы  сидеть  здесь  и ждать, пока все выйдут из кабинета. У него  удушливо  давило  в  горле  и, казалось, подташнивало от выкуренной пачки сигарет. Потом сразу  стихло  в кабинете. Тогда он  встал.  От  его  движения  пепельница  соскользнула  с подлокотника кресла, упала мягко, без стука, окурки высыпались  на  ковер. Он не стал подбирать их.

    - Ну что еще? Что еще?

    В опустевшей  комнате,  перед  дверью,  выжидая,  сложив  перекрещенные сухощавые руки на костыльке,  стоял  Свиридов,  подозрительно

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту