Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

69

от неотвратимости самой  чудовищной  несправедливости,  которая  может случиться с матерью, но на ее щеках не было слез, лишь дрожало горло.

    Уходя из больницы, он подолгу простаивал перед железной оградой,  сидел на каменном парапете, курил до сухости во рту, ничего не  видя.  Весь  мир суживался тогда на этом дрожащем ее горле.

    И Никита, готовый сейчас заплакать от тоскливого бессилия, посмотрел на Грекова. Греков сутулился,  осторожно  трогая  записку  матери,  пожевывая губами, и странный звук не то задумчивого мычания, не то  стона  дошел  до Никиты. И то, что письмо матери три дня лежало у Грекова в  сейфе  и  было сейчас у него, и то, что письмо  это  ради  него,  Никиты,  было  написано матерью, до последнего дня скрывавшей перед ним  страдания  и  боль  своей смертельной болезни, - все это так оголенно и  несовместимо  представилось ему, что стало трудно дышать.

    - Это не так...

    - Вы сказали...

    - Это не могла написать моя мать... - проговорил с отчаянием Никита, не различая своего голоса;  голос  сливался  во  что-то  глухое,  отрывистое, темное, и он договорил: - Покажите... Дайте письмо...

    - Пожалуйста.

    Он неясно видел, как Греков, отодвинув кресло, вышел из-за стола, потом вельветовая  курточка,  длинная,  темная,  с  прозрачными,  гладкими,  как леденцы, пуговицами, задвигалась, приблизилась, заслонила световой  столб, сбоку падающий из окна;  близко  зашуршал,  заколебался  тетрадный  листок бумаги, насквозь  просвеченный  солнцем,  расплывались  чернилами  косо  и крупно накорябанные строчки; как будто писал ребенок. Звучал  рядом  голос Грекова:

    - Мы много спорили с Верой в юности в  двадцатых  годах.  Были  молоды, наивны. До глупости ершисты. Как я жалею теперь! Как жалею! Она  никак  не могла этого забыть. История давно нас рассудила. Оба  были  не  правы.  Не правы.

    Тетрадный листок колебался в руке Грекова, как бы темно заслоняя и едва уловимый тихий его голос, и  солнечный  свет  на  его  курточке,  пахнущей чем-то душным и горьким.

    "Прошу, умоляю тебя. Вера" - мелькало перед глазами Никиты. Он прочитал последнюю фразу несколько  раз;  слова  эти  были  действительно  написаны матерью, и этот вырвавшийся ее крик боли  сразу  вызвал  в  нем  ощущение, которого он испугался. Это было отчаяние, смешанное с  отвратительной  ему жалостью к странно косым, крупным строчкам, к этой унизительной  мольбе  о помощи, точно мать, которой он верил,  заставила  его  присутствовать  при чем-то постыдно страшном, цинично обнаженном, как будто ее раздевали перед ним.

    "Не может быть! Она это сделала для меня! Для меня! И ни о  чем  другом не думала! - начал убеждать он себя. - Она уже не  понимала,  что  делает! Наверно, она написала записку в полусознании".

    - Это не так, - опять повторил с упрямством Никита охрипшим голосом.

    - Позвольте, - вскрикнул тенорок Грекова, и его серебристые "молнии" на кармашках курточки змеисто заскользили перед лицом  Никиты.  -  Вы  забыли почерк своей матери? Что? Здесь подпись! Позвольте, позвольте!

    И это неожиданное "позвольте",  произнесенное  Грековым  с  возмущением оскорбленного человека, которого неуважительно затолкали  в  толпе  чужими локтями, и эти перекосившиеся

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту