Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

68

    - Лучше... лучше, - шепотом  произнес  он,  с  благодарностью  больного кивая. - Отошло... Стенокардия. Я вижу, вы раскаиваетесь в  своих  словах. Спасибо, спасибо... Что ж, я могу понять. - Он тихонько перевел дыхание. - Я тоже в молодости рубил сплеча. И только  потому,  что  мне  не  нравился чей-то нос, глаза, уши.

    Никита молчал.

    - Послушайте, ради бога, письмо... Вы просили, а  я  не  могу  вам  его отдать,  -  обесцвеченным  голосом  заговорил  Греков  и  слабо  вздохнул, утомленно опустив молочно-белые веки. - Оно адресовано мне. Но я  прочитаю его. До последней строки. И вы поймете... Это записка о вас...

    И он мягким, щупающим движением, словно и это приносило ему боль, надел очки, с мелким дрожанием пальцев вытянул  письмо  из  конверта.  Глядя  на строчки, он долго молчал,  несколько  раз  провел  ладонью  по  нагрудному кармашку,  успокаивая  сердцебиение,  стал  читать  скорбным    и    тусклым тенорком:

    - "Не удивляйся этому письму. Все, что было между нами, ушло в прошлое. Все прошло, как во сне.

    История, надеюсь, будет справедливым судьей, каждому воздаст должное.

    Об одном прошу тебя. Помоги моему сыну Никите, если это в твоих  силах. Я не могу обманывать себя, да и сейчас нет смысла, я слишком хорошо  знаю, что скоро он останется один, а мы все-таки родственники. Если это в  твоих возможностях, помоги ему. Не деньгами, нет, но  хотя  бы  переведи  его  в Московский университет (в Ленинграде он один) и хоть раз в полгода  узнай, как он живет, что делает. В его возрасте все  может  быть,  ты  понимаешь. Прошу, умоляю тебя. Вера".

    Когда Греков прочитал последнюю строчку: "Прошу, умоляю тебя. Вера",  - голос его споткнулся, увеличенные под стеклами очков  глаза,  выпуклые,  в скорбной неподвижности застыли на лице Никиты. Греков пробормотал:

    - Вот оно, какое письмо...

    И  Никита,  глядя  на  стену  поверх  головы  Грекова,  не  мог  ничего выговорить,  слова  комком  ссохлись    в    горле.    Сидел,    опустошенный, подавленный, готовый заплакать, его  разум  не  верил  и  искал  страшного тайного смысла в том, что он услышал сейчас, но ничего не  было  страшнее, неправдоподобнее этих трех слов матери: "Прошу, умоляю тебя". Нет,  он  не хотел поверить в это! Он знал, что у нее никогда не было никакой переписки с родственниками. И только в последние месяцы своей болезни она  вспомнила покойную свою сестру Лизу. "Прошу, умоляю тебя..." Нет,  даже  в  больнице она убеждала его, что у нее совершенно закаленное  здоровье,  но  вот  это лежание и чтение на больничной кровати очень похожи на отдых,  который  ей необходим...

    Он понимал,  что  мать  обманывала  его.  Она  чувствовала  приближение смерти, как чувствовали ее и другие, кто лежал в этой  палате.  Он  видел, как все тоньше, все суше, медлительнее и прозрачнее становилась  ее  рука, вытянутая поверх одеяла, а глаза, ставшие темнее, углубленнее,  наполовину занимали лицо, не выпуская его из  поля  зрения,  беспокойно  расширялись, спрашивали  его  о  чем-то.  Потом,  робко  погладив    его    колено,    она отворачивалась к стене, пряча лицо. В те минуты он ожидал  увидеть  на  ее щеках слезы, все сжималось в нем от любви и жалости,  от  бессилия  помочь ей,

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту