Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

50

какую-то жалость. Именно жалость. И вроде  тошноты,  будто воску наглотался. Иногда думаю: может быть, много лет замаливает грехи?  В общем, у него такой возраст, когда, как говорят, о боге начинают думать...

    Никита уже плохо слушал, что говорил Алексей; металлический непрерывный звон сверчка соединялся с ударами крови в висках, и ему казалось:  тяжелая жаркая темнота сдавливает, наваливается на него. Он,  напрягаясь,  смотрел на темные ветви над годовой, на раскаленный  до  багрового  свечения  край луны за ветвями и, глотая комок в горле, с усилием спросил:

    - Но почему? За что?

    Не отвечая, Алексей сидел на краю раскладушки, чиркал спичкой  -  резко брызнул огонек, полоснул в темноте по широко раскрытым глазам Никиты, и он увидел хмуро блеснувший взгляд брата, собранные морщины на лбу.

    - Это же самое я спрашивал у него, - ответил странно спокойным  голосом Алексей. - Он все отрицал, он говорил, что  его  оклеветали,  использовали имя в фальшивке. Разве бы он сказал  мне?  После  этого  надо  стреляться, брат!  -  он  швырнул  недокуренную  сигарету  в  траву  и,  телом  качнув раскладушку, лег. - Ладно. Все. Кончено с этим. В общем, пора спать!

    Он прерывисто через ноздри вдохнул воздух,  затих,  и  на  миг  в  этом наступившем молчании туго выросла давящая тишина лунного воздуха,  спящего города, его улиц, дворика;  и  в  этой  расширенной  молчанием  пустоте  - сверлящее, как пульсирующий ток в ушах, тырканье сверчка. И эта особенная, ощутимая  пустынность  ночи,  и  эта  неожиданная  откровенность  Алексея, которую Никита не мог еще полностью осознать, и то, что они оба  не  спали среди давно заснувшего дворика, - все это вдруг сблизило, соединило их,  и Никита ждал, что Алексей скажет сейчас  еще  нечто  особенно  необходимое, нужное, точно и до конца понятое им, после чего ясным станет все до  конца ясным, но тот молчал, и что-то темное, плотное, безмолвное  навалилось  на Никиту, мешало ему дышать.

    То, что он услышал, мать никогда не говорила ему.  Он  не  помнил  свою мать молодой, так же как совсем  не  помнил  отца,  кадрового  полковника, погибшего на третьем месяце войны в окружении на Западном фронте.

    А вот что он знал о матери.

    В начале ленинградской блокады мать вместе со своей одинокой двоюродной сестрой, жившей в Ленинграде, успела  отправить  Никиту  в  Среднюю  Азию, пристроив его  к  какому-то  эвакуируемому  детскому  учреждению,  надеясь выехать следом. Однако о дальнейшей судьбе матери было неизвестно.

    Тетка  была  уверена,  что  мать  погибла,  однако    через    три    года неисповедимыми путями дошел до них в эвакуации сплошь  потертый,  помятый, весь  зауглившийся  треугольничек  -  без    обратного    адреса    письмецо, состоявшее из нескольких  фраз,  написанных  химическим  карандашом  рукой матери: она была жива. Она сообщала только об этом. Она ничего не просила, ни на что не  жаловалась,  однако  можно  было  понять,  что  ей  пока  не разрешено возвращаться в Ленинград. И больше ни одной вести о ней не было.

    Но когда мать вернулась, Никита, не помнивший ее, знавший ее только  по молодому нежно-внимательному блеску огромных глаз, по гордой и высокой шее гимназистки, по светлым волосам,

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту