Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

47

          8

    Вернулись в одиннадцатом часу; в окнах не горел свет. Дина, видимо, уже спала; потом легли на раскладушках, вынесенных Алексеем  в  палисадник,  и долго лежали молча. Тянуло свежестью от похолодевшей к ночи  травы,  тихий двор был в неподвижном фиолетовом сумраке; над  крыльцом  вершины  тополей слабо серебрились, стояли, застыв в ночной чистоте неба,  а  там,  вверху, было вольно, светло, широко, и  пробивались  сквозь  листву  косые  лунные коридоры, сетчато рассекали пахнущую сырым холодком тень от дома.

    Никита,  потираясь  подбородком  о  колючий  ворс  одеяла,  смотрел  на сквозные полосы дымчатого света - и  эти  два  дня  проходили  перед  ним, путаясь, беспокоя, возникая в памяти. Зябко сжимаясь  от  охватившего  его чувства одиночества, он  понимал,  что  не  может  заснуть,  что  лежит  с открытыми глазами на  раскладушке  не  в  Ленинграде,  не  дома,  а  возле темного,    давно    затихшего    домика    среди      незнакомого,      затихшего Замоскворечья, среди спящих московских улиц, по  которым  лишь  изредка  с отдаленным шелестом проезжало одинокое ночное такси.  И  Никита,  глядя  в небо, ощущая подбородком шершавый ворс одеяла,  вдруг  услышал:  чиркнула, сверкнула огнем спичка, сбоку горьковато потянуло дымком, и рядом - голос, сдержанный, чуть, хрипловатый:

    - А может быть, действительно, Никита, поехать тебе  со  мной  в  Крым? Через две недели у меня кончаются занятия в автошколе.  Буду  на  крымских дорогах обкатывать машину и заеду к дочери. Как ты? Крым - это  прекрасно. Сразу чувствуешь себя иначе.

    Светлячок сигареты загорался ярко, и Никита  увидел  уголок  губ,  край щеки, блеск Алексеева глаза, почему-то явственно вспомнил сдавленный  плач Дины на кухне сегодня днем, болезненно замкнутое лицо Алексея,  повернутое тогда к окну, ответил:

    - Нет, я не поеду. Спасибо.

    - А в Крыму южные мохнатые звезды, - медленно проговорил Алексей.  -  И цикады. Миллионы цикад ночью. Все звенит. Особенно в лунную ночь.

    Никита сказал:

    - А здесь сверчок.

    - Да, завелся под крыльцом. Что ж, неплохо, когда и он трещит.

    Никита  не  ответил.  Где-то  в  темноте  крыльца,  в  трех  шагах    от раскладушек,  по-деревенски  просверливал  звенящим  тырканьем,  неустанно раскалывал ночное безмолвие сверчок,  на  миг  замолкал  и  вновь  посылал сигналы в пространство, мимо матово синеющих сквозь тополя уличных крыш.

    Молчали долго.

    - Скажи, Никита, значит, Вера Лаврентьевна очень тяжело болела?

    - У меня были страшные ночи, когда болела  мать,  -  сказал  Никита.  - Полгода.

    - Я это представляю...

    Красно  разгоревшийся  огонек  осветил  брови  Алексея,  колыхнулся  и, трассой прочертив параболу, упал в траву, мерцая там потухающей искрой.

    - Скажи, что ты знаешь о  моей  матери?  -  осторожно  и  тихо  спросил Никита. - Ты сказал, она приезжала сюда. Она об этом мне не  рассказывала. Ты ее видел у Георгия Лаврентьевича?

    - Что я знаю? - помедлив,  проговорил  Алексей  и  повернулся  на  бок, странно-пристально вглядываясь в Никиту.  -  Не  много...  Но  все,  чтобы понять, что с ней случилось до войны. Но это, брат, почти  бессмысленно... Да, брат.

    Никита приподнялся на локте, спросил:

    -

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту