Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

17

говорил с главным  врачом,  заспанным,  с  погасшей  папиросой  в  зубах,    некстати механически мывшим руки  под  краном,  точно  готовился  осмотреть  самого Никиту, и, наконец, равнодушно понявшим, в чем дело.

    - Она не жаловалась на боли, - сказал он  после  мытья  рук,  садясь  к столу и небрежно рассыпая пепел на историю болезни и сдувая  его.  -  Нет, она не жаловалась на боли. Она говорила о  прекрасном  самочувствии,  хотя анализы не совсем хороши. Но мы не можем сразу...

    - Почему вы не можете? - крикнул Никита. - А  что  вы  можете?  Что  вы ждете? Я знаю ее лучше, чем вы!

    Через два дня ее положили в больницу. Странно было;  она  будто  знала, что уже не вернется, хотя в тот день не было болей, с утра приняла  ванну, была аккуратно причесана, хорошо выглядела,  сама  позвонила  в  институт, спокойно и ласково объяснила кому-то, что ее  кладут  в  клинику,  с  этим ничего не поделаешь, поэтому лекции ее следует передать  Марии  Семеновне, закончила разговор так: "Прощайте, милая, не знаю, когда  мы  еще  с  вами увидимся!" Затем, когда сели к завтраку, мать выпила стакан  чаю;  на  миг поймав невыпускающий беспокойный взгляд Никиты, тихонько  и  нежно,  точно запоминая, погладила ладонью, потеребила его  руку,  сказала,  что  пришло время собираться, и ушла к себе.

    Когда же через полтора часа Никита на такси привез  ее  в  больницу  и, придерживая дверцу, держа узелок с взятыми матерью из дому книгами,  помог ей вылезти из машины, когда от подъезда нетерпеливо подошла в белом халате встречающая их  сестра  из  приемного  покоя,  торопя  мрачновато-строгими глазами, он понял, что в  эту  минуту  они  расстаются  надолго,  если  не навсегда.

    Зажмурясь, он обнял мать, окорябав щеку о ее жесткую нелепо-старомодную шляпку, которую она зачем-то надела, и мать так  страстно,  так  судорожно заплакала, так  прижалась  к  нему,  впилась  в  него,  что  он  с  ужасом почувствовал ее слабые  позвонки  на  детски-худенькой  спине  под  старым осенним пальтецом.

    - Ты только ничего не жалей. Продай все... продай мою библиотеку.  Там, в столике, мои часы... Как же ты будешь жить теперь без меня, Никита?

    - Мама, ничего... Мама, ничего, ты не беспокойся, - повторял он,  пряча лицо. - Мы еще с тобой... Еще все хорошо будет...

    - Прости, я чувствовала это давно...

    Потом дома, не находя места, он долго ходил по комнате матери. За окном по-мартовски  моросило,  отовсюду    веяло    холодом,    пустотой,    стылой, непроницаемой тишиной, и веяло страшным сиротством от  прибранного  дивана возле широкой,  мертво  блещущей  кафелем  голландки,  от  сумрачно-темных стеллажей, и порой чудилось: откуда-то пробирался  в  комнату  ветер,  как бумагой шуршал в углах,  тайно  полз  под  дверью,  шелестел  в  поддувале голландки, и Никита явственно ощущал ногами этот сырой ползущий  холод.  У матери было мало своих вещей: почти не было одежды,  домашних  безделушек, все деньги тратила она на книги;  и  только  на  туалетном  столике  перед зеркальцем давно забыто валялась французская  губная  помада,  привезенная два года назад из Парижа и подаренная каким-то доктором наук, знавшим мать молодой, красивой в тридцатые годы. Но лишь два раза мать

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту