Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

84

забыл, - пробормотал он. - Для тебя.  Алешин  передал. Все время помнил - и забыл. Вылетело из головы. Со  всей  этой  кутерьмой. Прошу прощения.

    - Алешин? - полуудивленно спросила она. - Мне? Шоколад?

    - Да. Хороший он малый. И, наверно, в тебя влюблен. Это очень похоже, - сказал Новиков спокойно, как умел говорить.

    -  В  меня?  -  Лена  села  на  нары,  откинула  волосы  и    засмеялась серебристым, легким смехом. - Он ведь  ребенок,  -  договорила  она  -  Он думает, что я люблю шоколад. Овчинников думал, что я  люблю  духи,  губную помаду, черт знает что!

    Посмотрела на Новикова пристально внимательными глазами, в них теплился смех, потом попросила мягко:

    - Дай мне газету и табак. Я сверну тебе козью ножку или  самокрутку.  Я тысячу раз делала это раненым. А то ты устал, вон руки дрожат. Устал ведь?

    Она оторвала кусочек от газеты,  неторопливо  насыпала  махорку,  умело свернула папироску и протянула ему; и он особенно близко вдруг  увидел  ее несмелую, ждущую улыбку.

    - Послюни здесь. И все будет готово, - попросила она шепотом.

    - Ты сама, - сказал Новиков. - Это у тебя лучше получится.

    Он чувствовал: что-то нежное и горькое овеивало его, это ощущение жило, не пропадало у него после того, как она в блиндаже прислонилась лбом к его шее, после того разрыва мины, когда она осторожно  села  на  траву,  слабо потирая грудь, и эта незнакомая горькая нежность  необоримо  подымалась  в нем к ее ласковому смеху, к этой маленькой цигарке,  умело  свернутой  для него, к ее светлым коротким волосам, - они, падая,  мешали  ей,  заслоняли щеку.

    Все три года войны он, слишком рано  ставший  офицером,  рано  начавший командовать людьми, думал больше о других, чем о себе, жил  чужой  жизнью, отказывал себе в том, что порой разрешал другим, и не привык и  не  хотел, чтобы    о    нем    открыто    заботился    кто-то.    Он    видел,    как      она задумчиво-медлительно узким кончиком языка провела по краю  самокрутки  и, тут же отстранив от губ, проговорила решительно:

    - Нет, ты сам.

    И когда он взял папиросу, по его руке легко скользнули  ее  задрожавшие пальцы. Он удивленно посмотрел ей в лицо,  заметил  в  неподвижных  глазах тревожно  ласкающую  черноту,  увидел  черноту  замерших  ресниц,  спросил неловко:

    - Ты что, Лена?

    - Свертываю тебе папиросу... Но ты ведь не ранен. Не могу  представить, чтобы тебя ранило. - И заговорила быстро, глядя, как  он  прикуривает,  по привычке загородив ладонями огонек зажигалки: - Я замечала: больше убивают и ранят молодых. Почему? Зачем их? Опыта у них, осторожности меньше? А вот ты неосторожен, я замечала... Ты действительно не дорожишь жизнью?

    - По-настоящему я не жил, - откровенно сказал Новиков. - Нет, нарочно я под пули не лезу. Просто иначе нельзя. Всю жизнь, иногда кажется,  воевал. Где-то там, в бездне лет, один курс горного института,  книги,  настольная лампа. Прошлое можно уложить в одну строчку. В настоящем -  одни  подбитые танки. Не уложишь в страницу. Может быть, поэтому так кажется? - И  тотчас поправил себя с прежней и неожиданной для нее откровенностью:  -  А  может быть, и по-другому...

    - Почему "другому"?

    - В сорок первом году пошел в ополчение. Нас окружили 

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту