Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

71

ничего не поняв, глотая слезы, Ремешков побежал  вверх  по  пологому скату.

          11

    Тишина, душная, неспокойная, распростершаяся от ущелья и леса к высоте, где  стояли  орудия  Алешина,  мертвым  пространством    окружала    позиции Овчинникова. А они не могли уже называться позициями. Там  не  раздавались голоса, не вспыхивал огонек зажигалки, прикрытый полой шинели, не  звучали шаги в ходах сообщения, не сменялись часовые. Там, в пятидесяти метрах  от блиндажа,  лежали  те,  кто  еще  утром  откликался  на  фамилии,    чиркал зажигалками, ходил по ходу сообщения,  наполняя  позицию  живым  дыханием, крепким  запахом  табака,  солдатской  одежды.  Эти  люди  приняли  первый танковый удар и умерли.

    А в блиндаже еще были живые.

    В  теплом  воздухе,  плотно  напитанном  запахом  пота  и  бинтов,    не колебались язычки немецких свечей - тянулись вертикально, фитили в плошках горели слабым огнем.

    Ночь вползла на огневую, и в блиндаже  все  прислушивались,  застывшими глазами глядели на языки свечей, ожидая, когда вздрогнут они от  разрывов, - понимали: это вздрагивание плошек будет последним,  что  смогут  увидеть они.

    Все знали: одно лишь живое дыхание было там наверху - в  четырех  шагах от блиндажа дежурил у пулемета разведчик Горбачев. Он курил (слышно  было, как кресал зажигалкой), звучно сплевывал, ругаясь  ("Гады,  что  задумали? Куда расползлись все?"), иногда, громко кусая, принимался  жевать  галету, беззлобно  ворча  ("Обман  серый,  солому  прессуют!"),  порой  постукивая каблуком, вполголоса напевал нечто длинное, бесшабашное, вызывающее в Лене чувство пустоты и обреченности:

    Ты не стой, не стой

    На горе крутой,

    Не целуй меня,

    Хулиган такой.

    Рыбачок милой,

    Дурачок ты мой,

    Эх, трим-би-би, эх, трим-би-би...

    И когда,  оборвав  нелепую  эту  песню,  перестав  курить,  ругаться  и сплевывать, он замолкал, опять гнетущая пустота шуршала в ходе  сообщения, глухо обволакивала огневую, блиндаж.  Тогда  затихал,  переставал  стонать раненный в бедро связист Гусев и, поворачивая  голову,  удивленно  слушал, как всхлипывал, несвязно бормотал в бреду Лягалов возле него.

    - Что это он, Лена?

    Сержант Сапрыкин, перебинтованный от груди до живота, весь  неузнаваемо белый, без кровинки в лице, пытался приподняться, опираясь  двумя  руками, переводил взгляд с огоньков плошек на Лену, сидевшую на  снарядном  ящике; вслушивался в безмолвие наверху.

    - Заснул? Вроде петь перестал... Заснет он, возьмут нас тут, как кур... Вот парнишку жалко, - и сожалеюще кивал в сторону Гусева.

    - Вам не нужно беспокоиться, милый, лежите, ни  о  чем  не  думайте,  - говорила Лена ласково-успокаивающим тоном. - Все будет хорошо, милый...

    Но она не верила в то,  что  говорила.  Слишком  хорошо  понимала,  что орудия отрезаны от батареи, что она и Горбачев не смогут  долго  выдержать здесь. И эти наплывы тишины на блиндаж почему-то связывались  с  бесшумно, как из земли, возникшими фигурами немцев на бруствере. Горбачев не  успеет дать очередь, крикнуть...

    Маленький пистолет, вынутый из кобуры, лежал, поблескивая, на  столе  - то ли оставленный с целью, то ли забытый лейтенантом Овчинниковым. То, что было сделано лейтенантом

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту