Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

251

был он,  теперь  сорокасемилетний,  много  повидавший человек, любящий свою жену и в силу тысяч разных причин не  так  уж  часто вспоминавший о тех  кратких  нескольких  днях  первой  "фронтовой"  любви, оглушившей его тогда, перед концом войны.

    - Госпожа Герберт! - проговорил он. - Госпожа Герберт...

    И замолчал.

    В эту секунду он искал в себе причины собственной вины, которая росла в нем,  обострялась  горьким  изумлением,  неловкостью,  жалостью,  а    она, покачивая коньяк в рюмке, все смотрела и ожидала с  проказливым  беспечным видом,  словно  бы  сказала  ему  между  делом,  необязательно    напомнила минувшее, простое, мимолетное, не требующее напряжения ни с ее, ни  с  его стороны. Только глаза не выдерживали фальшивой игры, искорки смеха  гасли, и она, силясь уже притупить что-то в них обоих, силясь  придать  разговору ни к чему не обязывающую легкость, быстро проговорила:

    - Господин Никитин, мы с вами стали вспоминать молодость, и многое было таким наивным, таким... немножечко романтичным, смешным, не правда ли?

    Он ответил:

    - Смешным? Нет. Смешного было мало. Наоборот.

    Она поправилась, удерживаясь на легком тоне:

    - Сейчас кажется смешным. Мы надеялись, что нам не смогут  помешать,  и мы скоро увидимся. Мы просто забыли про войну.  И  я  верила...  Только  в молодости можно так верить.

    - Вы правы. Только в молодости, - сказал он. - Вы правы.

    Она растерянно потрогала ладонью висок.

    - И вы... вы, господин Никитин, приехали  бы  в  Кенигсдорф,  если  бы, простите, если бы это было тогда возможным?

    Все, что он чувствовал сейчас к той прежней  Эмме  и  к  тому  прежнему лейтенанту Никитину,  было  частью  его  военной  жизни,  но  жизни  такой ушедшей, ни в чем не повторимой по горячей, молодой и бездумной решимости, которая порой мешала, препятствовала ему позже обуздывать поступки бывшего лейтенанта Никитина, самоуверенно знавшего главное или почти главное,  что надо делать на  войне  в  каждый  момент  переменчивой  судьбы,  казалось, всецело  зависевшей  от  него.  Лишь  некоторое  время  спустя  он  понял: понемногу он терял то, что было его сущностью  в  те  годы,  и  приобретал другое, что отдаляло его от лейтенанта Никитина.

    - Тогда - да, - наконец ответил он с оборением мучительного неудобства. - Я был наполовину уверен, что война странными путями может вернуть меня в Кенигсдорф. Я верил и не верил, что мы можем встретиться.  Но  потом  была Чехословакия, конец войны, демобилизация. Много было "потом".

    - Вы вспоминали меня?

    - Да. Хотя меня уже несла другая жизнь.

    - Господи! - сказала  она,  и  лицо  ее  мгновенно  утратило  выражение задорной игры, потухло, поблекло, осунулось, и, как  недавно  в  ресторане господина Алекса, плечи зябко сузились, отчего что-то жалкое,  подавленное появилось во всей ее позе, в наклоненном лбу,  в  прикушенных  губах...  - Господи!.. - повторила она, стискивая на коленях пальцы. -  Я  ждала...  Я думала, что вы приедете. Знаете, о чем я молилась? Мне страшно  вспомнить, о чем я думала после войны. Господи, - молилась я,  -  пусть  снова  будет война, пусть снова стреляют, пусть меня насилуют, но только чтобы вернулся русский лейтенант... чтобы приехал  в

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту