Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

248

политики, если вам будет удобно... если так можно объяснить...

    - Война без политики? - повторил Никитин. - Это невозможно. То  есть  я понимаю, что вы хотите спросить. Я ненавижу войну, но мне порой  до  тоски не хватает людей, с которыми я  встречался  на  войне,  всех  -  плохих  и хороших. Всех, кого я знал.  Почему  так  -  ответить  не  совсем  просто. Наверно, потому, что мы, плохие или хорошие, очень нужны были друг  другу. Мы были как братья в одной семье, что-то в этом роде. Вот  господин  Алекс сегодня сказал: люби друзей и врагов. - Никитин помолчал в раздумье.  -  У меня нет этого библейского  чувства  Иисуса  Христа,  а  война  кончилась, прошло много лет, и я  почувствовал,  что  лучше  тех  людей  я  потом  не встречал. Это ностальгия поколения. Понимаете? Мне  все  время  нужен  был такой друг, как лейтенант Княжко. До сих пор нужен. И такого, как  Княжко, нет. А наше поколение выбили. Почти всех. Наверное, особенно поэтому я  их люблю и не могу забыть. Даже, кажется,  и  того  сержанта  Меженина...  Вы должны помнить его... тот, который застал вас тогда в мансарде...

    Она подняла брови, слушая его пристально.

    - Вы их любите? Даже того сержанта? Как я помню, вы в него стреляли,  и вас арестовали... арестовали в тот день?

    - Он был искренен в своей ревности ко мне, - ответил Никитин. -  Знаете его судьбу? Он досадно погиб после войны. Одиннадцатого  мая.  В  Австрии. Кто-то в лесу обстрелял машину. В машине ехало четверо, а погиб  он  один. Это можно было предположить еще в Кенигсдорфе во время  последнего  боя... Он был уже приговорен тогда. Страшно звучит, но это так. В конце войны  он слишком хотел выжить. Когда сообщили, что он погиб, мне долго было  не  по себе. В его смерти было что-то роковое, как бывало на войне.

    - Я хочу еще выпить. Я сегодня совершенно не пьянею, -  сказала  она  и жестом подозвала девушку  в  передничке  к  столу,  подошедшую  с  прежней ласковостью на преданном лице горничной. - Прошу  вас,  фрейлейн,  двойной коньяк.

    - Да, госпожа Герберт. Одну минуту.

    Между  тем  ресторанчик  постепенно  наполнялся  ночными  посетителями, появлялись  за  столиками  одинокие  пожилые    женщины,    солидные    пары, приехавшие сюда на чашку кофе, на поздний ужин,  по-видимому,  после  кино или кабаре, голубели в дымках сигарет  абажурчики  ламп,  шелестели  меню, слегка позванивали расставляемые приборы, приглушенно плыла как бы дальней стороной музыка, и все так же было  несуетливо,  размеренно  уютно,  будто задернутые на окнах занавеси, обитые материей стены, увешанные  солнечными акварелями, цветными фотографиями Рима, прочно  охраняли  этот  нерушимый, вне времени, домашний ковчег, это убежище тишины и душевного успокоения. И Никитину пришла мысль, что  госпожа  Герберт  выбрала  и  полюбила  уголок отдохновения  "на  Навоне"  (самой    тихой    Римской    площади),    которая присутствовала здесь  на  фотографиях,  но,  вероятно,  знала,  что  своим выбором обманывает себя, желая обмана, и вся ее  жизнь  представилась  ему несоответствием  куда-то  несущего,  бездумного    удовольствия,    скорости (скинула туфли и, не притормаживая, мчала машину по заснувшему Гамбургу) и какого-то сказочного ожидания

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту