Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

247

и он спросил, удивленный:

    - Вам не холодно будет в чулках?

    - Так лучше ощущаешь скорость. Я так делаю иногда ночью.

    Маленький ресторан  "Навона",  куда  они  приехали,  был  действительно по-домашнему тихим, полупустым - прохладно белели крахмальные скатерти  на столиках, отделенных друг  от  друга  деревянными  барьерами,  спокойно  и неярко горели настольные лампы под голубыми абажурчиками, выступали в тени акварели и фотографии Рима  на  обтянутых  цветочной  материей  стенах,  и где-то в таинственной глубине зала еле разборчиво, успокоительно струилась в тепле, шуршала музыка (она была, и будто ее не  было),  точно  осторожно пойманная из другого, благодатного мира давней старины, - здесь  все  было чисто, размеренно, приятно, здесь не разговаривали в  полный  голос,  -  и весь этот уют ресторанчика, с его наглухо  зашторенными  окнами,  нагретой тишиной, нарушаемой лишь дремотным ручейком журчащей  музыки,  вообразился Никитину островком успокоения, умиленной  мечты  о  милом  прошлом,  таком покойном, добром, порядочном среди современного ночного Гамбурга,  бурного хаоса Реепербана, который ни  часу  не  спал,  болезненно  неистовствовал, веселился в двух кварталах отсюда.

    - Вы не возражаете, господин Никитин, если мы возьмем коньяку  и  кофе? Меня все-таки немножко знобит, - сказала госпожа Герберт после  того,  как они сели за  столик  и  юная  девушка  в  передничке  непорочной  белизны, походкой застенчивой горничной  подошла  к  ним,  распространяя  на  обоих приветливым взором лучи доброты. - Наверно, мы можем  сегодня  выпить  еще немножко?

    Он ответил, замечая про себя нечто новое, смелое, появившееся в ней.

    - Как вы потом поведете машину? Найдете руль?

    - О, это не проблема! - Она улыбнулась и потом, когда принесли коньяк и кофе,  густой,  горячий,  в  фарфоровых    чашечках,    сказала,    задумчиво разворачивая хрустящую обертку на плиточках сахара: - Что бы ни было злого на земле, господин Никитин, богу нужно было, чтобы вы приехали в  Гамбург. Я представляла вас другим... да, другим, и боялась, что вы  сделаете  вид, будто ничего не помните. Тогда мы были так молоды... да, тогда были лучшие годы, как  вы  сказали,  которые  у  нас  за  зеркалом...  Ведь  я  не  та восемнадцатилетняя Эмма, я - "госпожа Герберт", я  постарела  на  двадцать шесть лет. Я стала теперь думать об этом. Все чаще стала думать: а что  же было главное в моей жизни?

    - Давайте выпьем за лучшие годы, - сказал Никитин. И вдруг заговорил  с полувеселой, полугрустной откровенностью: - С некоторых  пор  я  тоже  все чаще думаю об этом. Уже оглядываешься назад - а что, что там было? Так  ли жил, как хотел,  как  представлял,  когда  вернулся  после  войны?  Многое оказалось не так. Очень уж много было ошибок и  глупостей,  о  чем  стыдно вспомнить. Но в то же время странно -  плохое  забылось  и  забывается,  и остались студенческие годы, женитьба, рождение сына, первый успех,  первая поездка за границу в пятьдесят восьмом году. Все первое... Поэтому прошлая жизнь кажется чрезвычайно  краткой  и  чрезвычайно  длинной  -  иные  годы выступают смутно, как в тумане.

    - А война? - вполголоса напомнила она и попросила  виновато:  -  Только без

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту