Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

192

не хотел ничего объяснить ей. И  Никитин со злым стыдом к своей насильной попытке не думать, забыть, отдалить  все, что напоминало об Эмме, об их несправедливой близости, что внушал он себе, предавая и себя, и ее этим защитным самообманом, понял ("комбат  на  улицу ее не велел выпускать"), что подспудно тяготило его весь день.

    - Ушатиков, - сказал  Никитин,  неожиданно  решаясь  и  зная,  что  он, наконец, сделает сейчас. - Ушатиков, слушайте, это моя  просьба  к  вам... Если вы согласитесь... Немка не  имеет  никакого  отношения  к  тому,  что произошло. Но она, наверно, думает, что виновата во всем. Я должен  с  ней поговорить. Объяснить ей. Вы понимаете? Я постучу к ней  и  поговорю.  Все будет тихо, мы никого не разбудим. Вы понимаете меня?

    - А как же... товарищ лейтенант, а как же  мне  быть?  -  замешкался  и заелозил по полу сапогами Ушатиков. - Я как-никак часовой.  Вы  меня  ведь сами уставу учили. И вы... нарушить разрешаете?

    "Нет, какой все-таки милый и наивный парень этот Ушатиков! Он, кажется, извиняется передо мной?"

    - Поймите, Ушатиков, я никуда не убегу, это для вас главное! Никуда  не убегу! И бежать некуда! - сказал быстро  Никитин.  -  Остальное  не  имеет значения. Верите мне? Или не верите?

    - Да разве не верю я вам,  товарищ  лейтенант?  -  ответил  Ушатиков  с оторопелым согласием, но в голосе его пульсировало недоверчивое изумление. - Не знал я, совсем не знал, что с немкой у вас...

    - Это важно, Ушатиков, очень важно. Я должен с ней  поговорить.  Сейчас поговорить.

    И, чиркнув  зажигалкой,  он  посмотрел  в  проем  лестничной  площадки, перешагнул порог, подошел к закрытой  двери  напротив,  увидел  -  на  ней розоватыми блестками задвигался отраженный свет -  постучал  тихо,  слегка прикасаясь пальцем, произнес шепотом: "Emma, komm zu mir"  [Эмма,  иди  ко мне]. Однако там, за дверью, не отозвались, не было слышно ни шелеста,  ни шагов, ни человеческого дыхания, нерушимая пустота ночи таилась в комнате, и Никитин постучал повторно и громче, опять позвал шепотом:

    - Эмма, это я... Вадим, Эмма...

    Вдруг невнятное шевеление, не то всхлипывание, не то вскрик послышались где-то внизу. Потом от самого пола неразборчивый этот шорох  робко  пополз вверх, убыстренно толкнулся к  замку,  но  не  сразу  звякнул  задержанный второй  поворот  ключа.  Неяркий  огонек  зажигалки  сник,  заколебался  в потянувшем по лестнице теплом сквознячке - и через щель приоткрытой  двери свет тускловато загорелся  в  испуганных,  огромных  глазах  Эммы,  на  ее волосах, неопрятно, длинно висевших вдоль одной щеки. Пальцы ее лежали  на ключицах, будто зимним  холодом  обдало  из  коридора,  и  все  беспомощно искривленное дрожанием пухлых губ, бровей, заплаканное ее лицо  показалось Никитину в тот миг больным, обреченным, некрасивым, и с мукой  полунемого, подбирая немецкие слова, он проговорил в отчаянном поиске нужного смысла:

    - Emma,  alles...  alles...  alles  gut...  [Эмма,  все...  все...  все хорошо...]

    У нее как-то ослабленно запрокинулось давал лицо, выгнулось горло,  она мотнула головой, заплакала, вскрикивая, шепча:

    - Herr Leutnant... Vadi-im! Alles sehr schlecht,  sehr  schlecht!  [Все очень плохо, очень

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту