Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

180

которым, наконец, могло быть одно - последнее и облегчающее избавление  от тошнотно душившей его ненависти к этому красивому, нагловатому,  казалось, непробиваемому лицу, к полуухмылке,  к  этим  попорченным  зубам,  к  тому неурочному выстрелу из орудия и  той  кровавой  расправе  на  поляне...  И Никитин договорил вдруг разжавшимся металлической звонкостью голосом:

    - Слушайте, Меженин...  если  бы  вчера  вы  погибли...  еще  в  бою  с самоходками... все было бы справедливо. Это ваша идиотская  трусость  была причиной смерти Княжко.  ("Как  странно,  как  определенно  и  уверенно  я говорю...  Какое  освобождение  и  уверенность  -  такого    я    давно    не испытывал...") И запомните, пока не поздно. Если завтра я увижу вашу  рожу в своем взводе, я вас расстреляю, не задумываясь... как труса  и  сволочь! За все... За Житомир, за Княжко, за всю вашу ложь и грязь! Вы меня поняли? Вы меня хорошо поняли, Меженин?

    Ему было бы легче и проще, если бы он прокричал это  в  лицо  Меженина, обуянный злобой и гневным  приступом  справедливости;  крик  раздирал  ему горло, а он говорил с  такой  ледяной  жесткостью,  с  таким  ненормальным самоотречением, бесповоротно найденным выходом  из  безумной  заразы,  что страшно было слышать неизбывную и тихую решимость в  тоне  своего  голоса, точно сейчас одной судьбой на виду у солдат взвода связывал и Меженина,  и себя, заранее приговаривая его к  смерти,  которая  станет  и  собственным наказанием.

    - Запомните:  я  сдержу  свое  слово.  Пулю  на  вас  не  пожалею.  Это последнее, что я хотел вам сказать!..

    Никитин видел, как синюшная бледность смыла похмельную одутловатость на щеках Меженина, как сероватым углом выступил  не  выбритый  сегодня  утром подбородок, но сержант сидел за столом,  не  подымаясь,  заслонив  стоячий взгляд густыми  ресницами,  потом  механически  стал  отламывать,  крошить кусочки хлеба, бросать их в рот - Меженин  в  молчании  жевал,  и  буграми ходили его скулы, разом осыпанные зернистыми каплями пота.

    Жаркая тишина утра увеличивалась,  разрасталась  в  комнате  до  банной духоты, накаленной солнцем, и среди безмолвной затаенности всего дома было слышно, как спрыгнула  на  пол  кошка  с  колен  переставшего  кормить  ее Ушатикова, и Ушатиков, вытянув изумлением лицо, вылупив наивные  глаза  на Никитина, сполз со стула, ногой цепляя, задевая колено Таткина, однако тот не ответил ему ни жестом, ни словом, лишь  точечки  его  зрачков  сверлили Меженина, и все смотрели на него,  а  он  по-прежнему  невозмутимо  жевал, ломал, царапал крепким ногтем ломоть хлеба на клеенке. Молчание гремело  в ушах Никитина, и это молчание Меженина и солдат говорило  ему,  что  после вчерашнего дня, после поминок никто никак не  хотел  раздорных  поступков, никто не хотел осложнять отношений ни с сержантом, ни  с  ним,  командиром взвода, потому что многое можно простить всем  и  каждому  в  отдельности, выйдя живым из боя. И от полыхнувшей огнем мысли,  выжигающей  в  сознании возможность примирения, от уже не подчиненного рассудочности  решения  его вдруг окатило морозящим сквозняком и ознобно затрясло  внутренней  дрожью: "Именно сейчас, вот сейчас, сейчас последнее... если он скажет 

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту