Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

178

оторвал лоб от кулака, мерзлая тесная  его  улыбка  большого рта    исчезла,    брови    горько-насмешливо    подбирались,    срослись    над переносицей, а взгляд потемнел, обострился, проникал в  лицо  Гали,  искал что-то и не находил.

    А она, выдыхая дым через ноздри, поперхнулась дымом, коснулась пальцами груди, так всегда  явно,  остро  и  вызывающе  обрисованной  гимнастеркой, сжатой по талии ремнем,  что  Никитину  иногда  трудно  было  смотреть  на маленькие, опрятно застегнутые нагрудные золотые  пуговички.  Ослепительно вороненая чернота Галиных волос, ровная и тонкая бледность, чистые  ногти, узкие бедра, даже походка, и  курение  ее,  и  неумение  улыбаться  всегда возбуждали в Никитине неопределенное чувство  ревнивого  волнения,  смутно возникающей беды, но ее сдержанность  не  допускала  вообразить,  что  она способна была по-земному любить кого-то, без брезгливости подставлять губы для поцелуев, обнимать, разрешать прикасаться к себе: он не мог вообразить ее наедине с мужчиной.

    Она быстро погасила сигарету в пепельнице.

    - Я старше его на три года, а... он был  мальчик,  -  проговорила  Галя поперхнувшимся горлом. - И я  знала...  Я  знала,  что  ничем  хорошим  не кончится.

    - Я пойду, -  сказал  Никитин,  и  вновь  будто  из  бездонной  глубины прорубленной вчера в его жизни бреши подуло знобким холодом пустынности. - Я пойду, Галя.

    - Вы были его другом... и я хочу,  чтобы  вы  знали.  Я  любила  только его... и не строила воздушных замков, Никитин, - сказала Галя,  и  золотые пуговички на ее груди колыхнулись не те от противоестественного смеха,  не то от до давленных рыданий. - Го-ос-поди!.. Разве можно на  войне  строить воздушные аамки?

    - Я пойду, - повторил он в четвертый раз и, чтобы  не  слышать  ее,  не видеть этих нездоровых глаз Гранатурова, похоже, еще жаждущих зацепиться с надеждой  за  что-то  в  лице  Гали,  распахнул  дверь  в  полутемный,  не по-утреннему тихий, напитанный духом пшенной каши  коридор,  и  здесь,  на пороге, снова остановил его буднично бесцветный Галин голос:

    - Никитин, прошу вас. Скажите Таткину, чтобы  принесли  ведро  воды.  Я вымою полы. И прошу вас еще - пусть никто мне не помогает. Я хочу одна...

    "Она отделилась от нас, - подумал он. - Она уже не  будет  приезжать  в батарею, теперь - нет..."

          12

    Взвод  завтракал  без  обычного    утреннего    оживления:    в    столовой позванивали ложки, не слышно было разговоров, смеха,  шуток,  лица  солдат сосредоточенно  наклонены,  насуплены  над  котелками;  сержант    Меженин, сидевший во главе стола,  похмельно-угрюмый,  сизый,  не  притрагиваясь  к каше, лениво отламывал  кусочки  хлеба,  бросал  их  в  рот,  с  бездумным равнодушием жевал, двигал челюстями.  Заметив  Никитина  в  проеме  двери, Меженин против ожидания как-то чересчур уж  взбодренно  крикнул  ему:  "А, лейтенант!.." - и в светлых  нагловатых  глазах  мутным  отблеском  прошла настороженность  и  сейчас  же  сменилась  знакомым    выражением    бойкого внимания. А Никитин смотрел на него вопросительно  и  спокойно,  спрашивая себя:

    "Что же я сейчас испытываю к нему? Злобу? Брезгливость?"

    - Садитесь, товарищ лейтенант. Ушатиков, котелок каши командиру

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту