Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

177

опорочить однажды Галю в глазах Княжко, после того, что  могло  или  не  могло  быть между ним и ею... Ведь был тот  день,  когда  вернулся  он  из  медсанбата довольный, отъевшийся на тыловых  харчах,  и  был  гусарский  его  смешок, загадочный взгляд на Княжко,  циничные  подробности  рассказа  о  победной ночи, проведенной с красивенькой медсанбаткой в ее  комнате,  доказательно положенная перед офицерами на стол любительская  фотокарточка  Гали  -  во всем же была цель, разрушающая, похожая на запрещенный  удар  правда,  что была  и  в  найденном  письме  Княжко,  адресованном  Гале  и  по    случаю неизвестных обстоятельств не отправленном им.

    - Уйди, Никитин, - сказал Гранатуров, тихо  водя  головой,  вдавливаясь переносицей в кулак. - А насчет немочки - рапорт в смерш... Нет,  ты  тоже не ангел, Никитин, не-ет...

    И жалкая подавленность, безысходная обреченность в его сгорбленной  над столом атлетической фигуре, ожесточенно твердое молчание Гали, ее  тонкое, с опущенными глазами, без кровинки, как вчера на поляне, лицо, бесконечная сиротливая вокруг пустота без Княжко, страшный сон, оставшийся в сознании, нежно-мягкие губы Эммы, ее плывущий  над  головой  шепот:  "Ду  бист  мейн Шметтерлинг" ("Почему бабочка? Почему?") - все было продолжением какого-то заразившего всех безумия, ложной верой в последний срок  войны,  ожиданием его в этом невиданно уютненьком немецком городке Кенигсдорфе. Может  быть, они, поверив в  новую  счастливую  полосу  нефронтовой  жизни,  поспешили, забежали вперед: торопясь, обогнали судьбу, которую так суеверно опасались обгонять на передовой.

    Надо было что-то делать, что-то решать, что-то понять  до  конца,  надо было вырваться из этого проклятого, рокового  наваждения,  обманувшего  их околдовывающим покоем, мирной белизной цветущих  садов,  ласковым  майским солнцем, где для всех кончилась и коварно не кончилась война и  где  погиб Княжко.

    - Одного хотел бы, комбат, - глухо сказал Никитин,  -  чтобы  рапорт  в смерш написал сначала Меженин. А потом уж я...

    Гранатуров замычал, медленно повозил лбом  по  кулаку,  не  ответил,  а Никитин пошел к  двери,  ощущая  навязчивую  потребность  освободиться  из душащей его тесноты, чем-то облегчить тупо давившую в душе тяжесть,  выйти на свежий майский воздух, скорее бы вдохнуть  лекарственный  запах  травы, молодой сирени на солнцегреве, посидеть где-нибудь в саду  одному  посреди весеннего мира, который обманул их, но все-таки был.

    Он уже взялся за ручку двери и тут услышал окрепший грудной Галин голос позади себя:

    - Подождите, Никитин. Я хотела вам сказать...

    И он, поворачиваясь кругом, мгновенно подумал: "Вот главное, о чем  она скажет сейчас... а для чего?" - и натолкнулся на  ее  неумеющие  улыбаться глаза...

    - Подождите, Никитин.

    Она заскрипела сапожками и, равнодушно, как посторонний предмет, обходя сгорбленную фигуру Гранатурова, нашла на столе  пачку  трофейных  сигарет, резко чиркнула зажигалкой, закурила, с перерывами дыхания выпустила  струю дыма, сказала:

    - Спасибо, Никитин. ("За что она благодарила его?") Не обижайтесь, если я не буду приезжать в батарею. Так будет лучше. Конечно, все знали, почему я приезжала.

    Гранатуров

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту