Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

173

их  ненавистными фашистскими знаками, - и взятые  в  плен  представлялись  ему  неразделимо одинаковыми: ради сохранения жизни они  приняли  людской  облик,  двуногие существа, пришедшие из другого мира, ночного, черного, убивающего. Нет, он не верил немцам и потом - перейдя  границу  Германии,  и  потом  -  в  дни уличных  берлинских  боев,  сталкиваясь    с    подобострастными    взглядами городских жителей, забившихся под бетонные своды подвалов,  не  верил  при кратких общениях в оправдательное сетование на  сумасшедшего  Гитлера,  на фанатичных "СС", повинных в войне. Он всех их мерил единой,  равной  мерой возмездной и незаконченной вражды - ведь они начали войну - и вынужден был только быть внешне вежливым, чего требовала снисходительность  победителей на территории побежденных.

    То, что произошло здесь, в Кенигсдорфе, он с самого начала не воспринял серьезно: этот мальчишка Курт и Эмма не были в  его  понимании  настоящими немцами, что показывали русским покорно-искательные подобия улыбок,  тайно приготовленные к мрачному оскалу  (он  еще  в  Восточной  Пруссии  замечал нередко, как смывало эти резиновые улыбки за спиной уходивших  из  занятых домов солдат). Та ночь, когда Никитин застал в мансарде сержанта  Меженина вместе с немкой, вскрикивающей слезным безнадежным голосом "нейн,  нейн!", и затем, когда смотрел на них обоих  в  минуты  допроса,  испуг,  ужас  на Эммином лице, разодранное вдоль бедра  платье,  защита  ею  своего  вконец растерянного неуклюжего брата - все вызывало у него не  привычное,  глухое подозрение к пленным, а какую-то неловкую  жалость  и  даже  сочувственное изумление. Но, может быть, все было оттого, что, чудилось,  не  могли,  не умели лгать ее раздвинутые неестественно синие (не немецкие - таких он  не видел) глаза, пухлые, некрасиво, до черноты  искусанные  губы,  когда  она пыталась объяснить причину возвращения домой,  делали  ее  и  взрослой,  и обезоруженно слабой, однако не похожей на брата, сутулого,  тщедушного,  с впалой грудью, словно бы в смертной жути послушного  ей.  Нет,  тогда,  на допросе, в ответах обоих не было скрытой страхом враждебной неискренности, которую ожидал Никитин увидеть на отчетливый миг. Потом было  раннее,  без войны, утро, покой пробуждения в сказочно просторной постели под роскошной домашней периной, свист птиц среди благословенной тишины,  стук  в  дверь, теплый аромат кофе среди солнечного  веяния  нагретого  ветерка  из  сада, халатик, суженный пояском на талии Эммы,  ее  осторожная  поступь,  робкое сияние синевы  ему  в  глаза:  "Гутен  морген,  герр  лейтнант",  вымытые, рассыпанные по плечам почти медного отлива  волосы  с  запахом  туалетного мыла, потом мягкие ее губы и все то дурманное  наваждение,  ненужное,  как стыд, неожиданное, ошеломляющее, чему он позже не находил оправдания,  что произошло случайно и не должно было произойти между ними, русским офицером и немкой. И он, презирая, обвинял себя вместе с тем,  точно  с  обмирающим перед  обрывом  сердцем  плыл  в  качающем  его    тумане,    обволакиваемый нестерпимо радужной и терпкой мукой при воспоминании  о  ее  млечно-белой, заостренной нежным розовым  соском  груди,  покрытой  пупырышками  озноба, когда

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту