Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

167

Я не досказал ей... А как  дальше?  Что  дальше?..  "...So  traurig bin..." А как же дальше?"

    -  Du  bist...  Schmetterling  [ты  -  бабочка],  -    вдруг    задумчиво проговорила    она    и,    похоже    было,    жалея,    благодарным      нажатием мягко-расслабленных губ поцеловала ему руку, подышала в ладонь, подумала и добавила,  отделяя  слова  для    понимания:    -    und...    ich...    bin... Schmetterling [и я - бабочка]. Vadim und Emma... Verstehst  du  mich?  [Ты меня понимаешь?]

    - Я бабочка? - догадался и усмехнулся Никитин.  -  Какая-то  непонятная философия, Эмма. Меня можно сравнить с бабочкой?

    - Philosophic? Keine Philosophic! [Философия? Никакая не философия!]

    Она, не выпуская его руки, проворно села на  постели,  откинув  волосы, склонила голову,  излишне  серьезно  изучила  его  ладонь,  потом  провела ноготком две скрещенные кривые линии, неуверенно сказала:

    - Madchen Emma und ein junger Leutnant. Krieg... Schmetterling und  das Madchen Emma [Девушка Эмма и молодой лейтенант. Война... Бабочка и девушка Эмма].

    - Это, может, и, правильно, - сказал Никитин. - Только ты, конечно,  не права насчет этой  Schmetterling.  -  Он,  удивленный,  повел  головой  на потолок, где желтым бликом  прилепилась  бабочка,  и  тотчас  замолчал:  в запасе не было ни одного нужного немецкого слова.

    Это сравнение с бабочкой было,  разумеется,  чересчур  сентиментальным, несерьезным,  чересчур  легковесным  для  него,  четырежды    награжденного боевыми орденами офицера, воевавшего три года, видевшего многое, что можно увидеть  на  войне,  наученного  принимать  решения  и  отдавать    приказы солдатам, подчиненным ему. Он считал себя вполне самостоятельным,  опытным человеком,  бывал  порой  самолюбив,  вспыльчив  и  строг    соответственно обстоятельствам, однако ни за что не признался  бы  никому,  что  вся  его офицерская привычная жизнь была неестественной и вынужденной,  а  вся  еще непрожитая  жизнь  -  оборванное  прошлое,  летнее,  солнечное,    подробно неизвестное другим, о чем  он  иногда  говорил  одному  только  Княжко,  - оставалась где-то радостным  светом  позади,  в  заросших  старыми  липами переулках лучшей в мире улицы Ордынки, в  той  особенно  прекрасной,  едва начавшейся жизни, будущее которой представлялось  прерванным  продолжением счастливых школьных лет. Но эта жалость Эммы,  когда  она  поцеловала  ему руку, и этот вроде бы намек на возраст ("юнгер лейтнант") задели его,  как напоминание о вероятной неопытности: "Она видела меня  беспомощным,  когда раздевала и укладывала в постель?"

    - Насчет бабочки, Эмма, какая-то ерунда, - заговорил Никитин  пасмурно, тщетно силясь найти немецкие слова. - Не в этом дело. А, черт,  язык!  Ну, как же тебе объяснить?

    Он  хотел  сказать,  что  его  невозможно  так  воздушно  сравнивать  с бабочкой, потому что он советский офицер и не боится ни бога, ни черта, ни немецких танков, ни осуждения солдат за то, что с ним случилось вчера, что он отвечает за поступки (в этом даже был подчеркнутый вызов), но в  долгих муках поисков нашел лишь несколько ученических слов:

    - Ich bin zwanzig Jahre alt [мне двадцать  лет].  ("Глупость  и  ерунду порю! К чему это я сказал о своем  возрасте?

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту