Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

142

его за муки полюбила». Почему я ничего не знал, не видел его у нас ни разу? Ты же моя дочь, дочь народного артиста, артиста, а не пьяницы водопроводчика из ЖЭКа! Ромео и Джульетта, божественная идиллия! Ты доведешь меня до инфаркта! Ты в гроб меня загонишь! Я ухожу на Каланчевку, к матери! Делайте что угодно, хоть госпиталь открывайте, хоть кафешантан, хоть дом свиданий, хоть квартиру поджигайте! Я не хочу ничего слышать! Царствуйте! Я ухожу!..

        – Где оскорбленному есть чувству уголок, – договорила Нинель с непрочной иронией, и голос ее осекся, упал. – Уходи, папа. Упади на колени перед мамой, попроси прощения. Она простит. Уходи, пожалуйста, иначе мы поссоримся окончательно.

        – Экая ты у меня дура, дочь! Экая!..

        Прогремели по паркету твердые шаги в другой комнате, отдаленно ударила, гулко отдаваясь на лестничной площадке, дверь – и все смолкло.

        В течение нескольких минут, покуда она не входила, Александр со всей определенностью оценил жестокую смелость своего положения: укрываясь по воле Кирюшкина в незнакомом доме, он внезапно разрушил чтото в чужой семье. Этот Борис Сергеевич, еще не так далеко зашедший в годах, был человеком избалованного, недоброго ума, привыкшего не укрощать беззастенчивость собственных суждений. Думая об этом, он на ощупь вытянул папиросу из пачки на столике, но закурить не успел. Вошла бесшумно Нинель, словно только что аккуратно причесанная, но лицо попрежнему было бледно, под глазами пепельные тени, она сказала:

        – Мне показалось, ты спишь, а ты лежишь и думаешь о чемто.

        Александр положил незакуренную папиросу в пепельницу.

        – Я слышал часть твоего разговора с отцом.

        – Не знаю, что ты слышал, – проговорила она, не изменяя тона голоса. – Больше всего мне отвратительна мужская трусость. Сначала он спрашивал меня, кто ты, откуда, что за драка, почему в тебя стреляли, высказал предположение, что тут не исключена темная история. Он как огня боится милиции и всяких этих учреждений: судов, прокуратур. Не знаю почему.

        – Пожалуй, это не трусость, – сказал Александр более непринужденно, чем ему хотелось. – Увидеть в своем кабинете незнакомого раненого парня – подумать можно о многом.

        Она стояла у дивана, покусывая губы. Он позвал ее, надеясь ободрить:

        – Посиди в этом кресле. Я буду просто смотреть на тебя, если разрешишь…

        Она наклонилась, со вздохом обняла его, прижимаясь щекой к его щеке, так что он почувствовал мягкощекотное прикосновение влажной моргающей ресницы. Она разомкнула руки на его шее, и только после молчания ей удалось улыбнуться ему, жалко хлюпнув носом.

        – Нинель, я тебя не узнаю, – сказал Александр. – Совсем не нужны слезы.

        – Да это так, одна слезинка… но все прошло. Я хотела спросить тебя. О чем ты думаешь, Саша?

        – Хочу остаться самим собой, – пошутил он не в меру легковесно, чтобы снизить напряжение неслучайного вопроса. – Знаешь, в любой стране, во все времена недостатка в донкихотах не было.

        Она не приняла его фальшивого легкомыслия.

        – Донкихоты умерли. А ты знаешь себя?

        – Полностью нет. Но иногда чувствую.

        Она опять неуверенно улыбнулась.

        – А ты не хочешь стать не тем, кто ты есть?

        – Этого я не смогу.

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту