Бондарев Юрий Васильевич
(1896—1988)
Романы
Краткое содержание

90

сарайчик, я полагаю, имеется у тебя, как у всех в Замоскворечье?

        – Сарай есть.

        – Можно ли на некоторое время там поселить голубей? Как ты считаешь?

        – Считаю, можно.

        – Не будет ли это бросаться в глаза соседям?

        – У каждого свой сарай.

        Кирюшкин отбил пальцами заключительный галоп по столу, удовлетворенно сказал:

        – Решено. Так что же, после трудов праведных, может, перекинемся в картишки. Прошлый раз я продулся, надеюсь отыграться. Эльдару всегда везет, он никогда не рискует.

        – Продулся, Аркаша, зато в любви везет, – кругло пророкотал Твердохлебов. – У меня никакой любви нет, мне – лук редьки не слаще.

        – Не изрекай бредовину, Миша. Умение играть – умение жить. Вся наша жизнь – двадцать одно: держать банк или спустить банк.

        – Сегодня чтото охоты нет картишки бросать, – заявил Логачев, насупясь.

        – Отложим, по желанию трудящихся, – поддержал его Эльдар. – Господи, дай мне остановиться… Тридцатый стих двадцать третьей главы.

        – Согласия нет, резону не вышло. Допиваем – и по домам. Завтра день и ночь – козырные.

       

Глава одиннадцатая

       

        Машину оставили в лесу, на обочине, продавленной старыми колеями проселка. Билибин разложил инструменты на брезенте, открыл капот, создавая на всякий случай обстановку неисправности в пути, остальные четверо вышли на опушку, ближе к дороге, ведущей от переезда правее железнодорожной станции к деревне Верхушково. И здесь, молча покуривая на поваленной березе, стали ждать, пока подернется пеплом, потухнет закат, еще янтарномедовым светом широко разлитый на западе, над дальними лесами, пока стемнеет и после знойного дня июльский вечер перейдет в ночь. В полях однотонно кричал дергач. Там долго волнисто колыхался туман, слева он полз медленным белым удавом по железнодорожной платформе. Оттуда изредка раздавался мычащий гудок электрички, затем, убыстряя стук колес, мелькали вагоны с золотистыми огнями заката на стеклах. Справа в стороне Верхушкова туман расстилался бесшумным морем, а купы садов, крыши деревни проступали как таинственные плавающие острова.

        Гудок электрички, постепенно затихающий ее шум, перестук колес за лесом, запах вечерней травы вдруг напомнили Александру нечто довоенное, прекрасное, что было в его жизни: уже темнеющую, розоватую волейбольную площадку на поляне меж сосен в Мамонтовке, упоенный хор лягушек, доносившийся с реки, звуки патефона на террасе соседней дачи, чьито веселые там молодые голоса, смех в сумерках и себя, загорелого, сильного, в белой футболке, провожающего когото из гостей к электричке…

        Тогда еще были молоды отец и мать.

        Все уже давно, шесть лет назад, навсегда ушло в счастливую пору его жизни, и Александр даже почувствовал озноб от того, что вот теперь, на опушке подмосковного леса, в ожидании темноты он сидит на поваленной березе и так ощутимо чувствует давнее, канувшее в невозвратно радостную незабвенную пору, что четыре года обманчиво и сладко манило его своим счастливым повторением, возможным после войны. Но повторения не было – прошлый мир юности стал совсем иным, жестким, отталкивающим, неузнаваемым, населенным другими людьми. Только остались, как прежде, безоблачный январский мороз со сверканием

 

Фотогалерея

Bondarev 16
Bondarev 15
Bondarev 14
Bondarev 13
Bondarev 12

Статьи














Читать также


Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Импонирует ли Вам видение ВОВ Бондарева Ю.В.?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту